КИДАТЬ НЕЛЬЗЯ ВЕРНУТЬ ЧУЖОЕ
. . . . должен знать свое место
 
 
НЕ  БЕРИ  ДЕНЬГИ,  ЕСЛИ  НЕ  МОЖЕШЬ  ЗА  НИХ  ОТЧИТАТЬСЯ      
размещено Дегтяревым В.А. 05.08.2018

ОН КРИЧИТ ПРОСИТ, А ТЫ КРИЧИ НЕ ДАВАЙ, ИЛИ КОМУ НА РУСИ ЖИТЬ ХОРОШО III



Какие мысли возникают из рассказа о первом хочу?



Находясь в столь плотном информационном потоке, не так просто словами объяснить внимание к чужим картинам, тем более, что рисуют их не за просто так. Но вот шанс (23:26) прочувствовать закономерность внезапного интереса дается каждому, а вот как воспользуешься им, и определяет твою удачливость (адекватность).


Мне видимо везет, но ход мысли в письменных, а затем и в устных эссе Леонида Федоровича вызвали явный интерес, но чем больше сопоставлял никак не связанные между собой детали, тем меньше видел негласного хозяина Лазурного берега Франции.


Дело в том, что живя с открытым забралом, через этакий девиз по жизни донесешь свою готовность покупать страх, чтобы сильные мира сего посчитали нужным иметь дела со столь закрытой фигурой, но в рамках закона это вряд ли подвластно главному элементу (про интерес к такой специфичной деятельности вообще промолчу) значимой структуры.


Конечно, все можно свалить на известную болезнь работников древнейшей профессии мира, ведь им уже нечего терять, а поэтому и готовы передернуть даже питона, способного усмирить самого Беса, но только вот до моего знакомства с творчеством Леонида Федоровича, чуть ранее появился если и не Бес, то точно Бесик, аналогично придерживавшийся такой же идеологии, чтобы по итогу увидеть лишь беззубого льва.


Нельзя сказать, что не понимаю причины столь закономерного итога, но слыша громогласное шипение: "Вы все должны мне денег, а твоя память должна помнить, кто отвечает по моим обязательствам", - понимаю, что это только начало конца.





Наверное, смачно плюнуть в рожу - это естественная реакция в адрес неестественной жизни, а сам хочу вспомнить соседа по дому Рому Шишкина. Сразу после армии ему нравилось быть беззаботным стилягой, и видимо поэтому не постеснялся осенью 1992 года устроить далеко идущую провокацию: "Слава, что ты хочешь по жизни?"


Столь явно себе этот вопрос раньше не задавал, но все равно молниеносно выпалил ответ. Надо было видеть его глаза, неспособные переварить масштаб сказанного: "Ну ничего себе". Затем он несколько раз поражался поставленной цели, а затем, как и все, ушло на задний план.


Но после окончания университета при встрече с Ромой Шишкиным не то, что ждал подвоха (средняя температура моего дома и так позволяла держать нос свысока), но почему-то в голове крутился один и тот же вопрос: "Ну как там твои дела, уже скоро мечта воплотится в свет?"


Другими словами, приезжая из Москвы домой, даже случайно видеть Рому Шишкина не хотелось, а поэтому и дал шанс одному пятидесятилетнему фраеру. А как иначе, если не захотел увидеть противоречия между следами от пуль в его доме, которые было никак не меньше тринадцати лет, и столь обязывающими словами: "Если не мы, то кто тогда?"


И так тоже бывает, и вижу лишь звенья одной цепи, в котором поколение пятидесятых в России не довелось иметь серьезный разговор со своей совестью, а поэтому в природном раю о собственном следе говорить даже не приходилось.


В 2006 г. ровесники Бесика находились в зените своих возможностей, но если идти по накатанной, то ничего им и не оставалось, как окончательно добить инфраструктуру, созданную всем СССР.


По мне, это горькая перспектива, если в оконцовке увидишь, как добьют тебя на дорогах (и это не только молодые) дебилы. Все закономерно, и не познав радость созидательного труда, будешь его презирать, а в одиночку не так смачно подохнуть.


Надеюсь, это позволит по-иному посмотреть на так называемых авантюристов, и увидеть новые краски из-за укоризненного мнения жены, типа произвожу впечатление наивного и доброго лопушка, иначе как ей насладиться шпагатом некоторых львов мира.


Лишь такие образы и позволят женскому уму, как-то неспособному к абстрактному мышлению, понять причины, из-за которых против диалектики никто даже и не гавкнет, хотя и не в радость увидеть разрыв связок в шестьдесят три года.


Наверное, все дело в моей флегматичности, которая хочет не сразу, а по капельке все выпить, чтоб аж жить перехотелось. Иначе из каких источников у этакой жертвы обстоятельств, точнее отъявленного гурманоида, бил бы животворящий источник, чтобы хватило на пять лет измора подопытных контрагентов, но даже не приступить к главному блюду.


Что говорить, ради такого искушения стоило поймать на исключительности даже французского Джокера с украинскими корнями, ведь там становится лишь хуже от его неисполненных "обещаний". Я понимаю, что на Лазурном берегу Франции тоже живут отъявленные гурманы, но есть еще русский авось, против которого совладают лишь родные березки.


А если что непонятно, то такая конфигурация возможна, если обворожительный Макинтош и Бес - это две стороны одной медали. Только вот, такая проявка не является целью моего путешествия, но что-то мне подсказывает, как через Леонида Федоровича однозначно узнаю, что крутят вокруг пальца те, кто заявляет, что никому дани не платят.


Если не знаешь с чего начать, то начни через отношение к женскому элементу, по крайней мере узнаешь, насколько тот или иной представитель мужского пола стал уже взрослым.


Вспоминая себя в тринадцать лет, уже тогда было вбито, что у тебя должны быть деньги на девочек, и ты сначала тратишься, а потом все остальное. Именно поэтому хитрил в детстве, чтобы по простоте душевной увидеть, как закопанные деньги вдруг могут подгнить, отчего испытал настолько сильные чувства, что до сих пор в первую очередь тещу себя лишь любимого.


Но не всем так везет, тем более при наличии спецнавыков, столь ценимых в молодом возрасте.



ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ


В тот год мне исполнилось тринадцать...


В те дни Валя стала мне сниться. Это не были какие-то горячие или чувственные сны. Мы там продолжали наши дневные разговоры, так же, как и днем, брались за руки и, кажется, даже ни разу не поцеловались, но пока я добирался от одного берега интернатского сна к другому, мы с ней встречались много раз, а то и проводили всю ночь неразлучно. Иной раз мне казалось, что она видела тот же сон, что и я, потому что наутро, когда мы встречались на уроке, она смотрела на меня еще нежней, чем накануне...


... Я совсем забыл про тех, кто нас окружал, - и напрасно. Мне казалось: никто ничего не замечает. В школе мы почти не разговаривали, в городе нас не должны были видеть. Валерка, продолжавший смотреть на Валю с обожанием, перестал меня беспокоить. Но оставалась Ира Вокуленко, которая, как оказалось, все видела и подмечала то, что другим незаметно.


Однажды я заметил, что за всю неделю Валя ни разу не посмотрела в мою сторону, а в пятницу вечером, уходя домой, не сказала ни слова. В субботу я поднялся к ней домой, позвонил, но мне не открыли. Я посидел на скамейке напротив, бросил камушком в окно, крикнул:


- Валя!


Никакого ответа.


И тут я снова вскарабкался вверх по трубе, стукнул в окно, но в этот момент труба оторвалась от стены, пошла под моей тяжестью влево, и я вместе с ней начал падать с десятиметровой высоты. Окно распахнулось. Валя увидела, что я лечу вниз, попыталась схватить меня за рубашку, промахнулась и отчаянно закричала. К счастью, я ухватился за карниз окна второго этажа и удержался. Внизу уже стояла Валя, собрались зеваки, и я, немного повисев, спрыгнул прямо в Валины объятия.


Это происшествие заставило ее на время забыть обиду и все мне рассказать. Оказывается, в понедельник Ира оставила на парте, словно случайно, свой дневник, из которого наполовину высовывались две записки. В одной она объяснялась мне в любви, а чтобы не было сомнений, в начале страницы стояло мое имя. Другая записка, написанная якобы моим почерком, начиналась очень просто: «Ира! Буду ждать в субботу в семь вечера у входа в парк. Не говори Вале».


- Как ты могла поверить? - удивился я. - Да я же… Я тебя…


Было почти светло, по улице проходили люди, темнота еще не спустилась, но уже зажглись фонари.


- Ну, кто вас знает, - совсем по-взрослому сказала Валя, отводя глаза, и я понял, как ей было тяжело эту неделю.


- И очень почерк похож, - добавила она.


- Как похож?! - вскричал я. - Да не может этого быть! Если я не писал! Ты что, мне не веришь?


Целый вечер прошел, прежде чем я успокоил Валю.


- Вообще-то я ей показывала одну твою записку. Вот она и подделала руку…- вспомнила она вдруг, когда мы расходились.


Что я мог сделать? Если бы это был парень! Против девушки я был совершенно бессилен (прим.: вот эта власть, так власть, и одним лишь воспитанием ее не объяснить) С тех пор я просто перестал разговаривать с Ирой и никогда не отвечал на ее вопросы. В конце концов она поняла и отсела от Вали...



прим.: Что такое судьба? Как различать внутренние голоса? Это вопросы идут с тобой на протяжении всей жизни.



Где-то около полудня я наткнулся на площади на бочку с квасом....


...Очередь передо мной двигалась медленно, острое полуденное солнце обжигало кожу, проникало сквозь одежду, усиливало жажду, и тот, кто хотел выпить кружку, добравшись наконец до цистерны, выпивал две, а то и три. Прошло полчаса, я все еще был далеко. А еще через полчаса, когда передо мной оставалось человек десять, на площади появилась моя судьба.


Это были два подростка лет восемнадцати, худые, должно быть, голодные, с жадными до всего глазами. Быстрым небрежным шагом пересекли они площадь и, словно случайно, втерлись в самое начало очереди.


- По большой с прицепом, - сказал один, что означало полторы кружки.


- А мне две больших! - воткнулся другой, не протягивая денег.


Девушка, которая была в очереди первой, уже приготовила бидончик и помятый рубль. Продавщица испугалась, но не наливала.


- Ну что, мамаша? - сказал первый. - Покупателей нужно обслуживать. Глазками будем смотреть, или как?


- Деньги… - сказала тетка. - Платить надо.


- А вот девушка нас угощает! Правда, девушка? - сказал второй, вынимая у нее из онемевшей руки приготовленные деньги.


Очередь слабо заволновалась, глухо запротестовала, но тут же смолкла под взглядами этих двоих.


Мне ничего не оставалось, как выйти вперед.


Судьба (прим.: лучше не только догадываться, когда употреблять судьба, когда Бог, а когда Господь Бог) принимает разные облики, говорит какими хочет голосами, и я с тех пор ни разу не вспоминал, что я им сказал и что они мне ответили - что мне ответила судьба. Они с усмешкой набросились на меня, но получили неожиданный отпор. Наглые, привыкшие чуть что пускать в ход кулаки, но нетренированные, неповоротливые - против меня они были словно дворовые псы против бойцовой собаки.


Пока один размахивался, чтобы ударить с правой, пока другой пытался схватить меня за локти, я в прыжке достал обоих ногой, сбил на землю и, когда один все же поднялся, двумя короткими ударами вернул его на землю. Второй и не пробовал встать.


Очередь была довольная и дружно угостила меня кружкой кваса.


- Еще две кружки, пожалуйста, - сказал я и начал отсчитывать мелочь.


- Не надо, молодой человек, - отвела мою руку продавщица. - От конторы! За храбрость.


И она налила мне три большие кружки.


С кружкой в левой руке и с двумя в правой я подошел к моим недавним противникам, с трудом поднимавшимся на ноги.


- Выпьем, что ли? - предложил я. - За знакомство. Можно считать, что мы познакомились?


Наконец-то я мог утолить жажду. Холодный, кисло-сладкий пузыристый квас, словно жидкий хлеб, влил в меня новые силы, успокоил мою тревогу. Эти двое (я даже не запомнил, как их звали) в две секунды поглотили живительную влагу.


- Может, еще по одной? - предложил я. - Между прочим, я в очереди стою. Два человека осталось. Только не знаю, хватит ли денег.


Они нашарили мелочь, я добавил и, когда моя очередь подошла, взял еще три кружки.


Мы начали разговаривать и скоро почти подружились (прим.: такое возможно, если находишься на одних и тех же волнах, а четыре года в четырнадцать лет колоссальная разница, чтобы не чураться явных бакланов).


- Ты где это так научился? - спросил один. Губа у него распухла и слегка кровоточила, но я видел, что он смотрит на меня с восхищением.


Я рассказал ему о спортинтернате, о том, как нас учат.


- А сколько тебе лет?


- Четырнадцать.


- Ну, это я тебе скажу! - удивился он. - Мне вот, например, восемнадцать. А ему скоро будет девятнадцать. Вот что значит метода!


Квас утолил нашу жажду, но солнце продолжало печь, и дышать становилось все труднее. Мы уселись в тени на ступеньки.


- Сейчас бы на море!.. - проговорил первый мечтательно.


- Я знаю мужика, - сказал второй, - он четыреста метров в море под водой проплыть может. А после вынырнет, ляжет на поверхность и не движется. Ни рукой, ни ногой! В море есть такая сила, несет тебя по любой волне. Даже если ты тяжелее воды.



Целый час они рассказывали мне о море, на котором один побывал только раз, а другой много слышал от бывалых мужиков из их квартала.



- Оно голубое, - сказал первый.


- Голубое - это образ! Так только в песнях поют. Это вранье, - не согласился второй. - Оно разное! Бывает почти что черное. Или зеленое. И над ним всегда такой легкий ветер, как будто тебе кто-то в шею дует.


- Да, море… - проговорили оба, глядя куда-то вдоль главной улицы, словно море начиналось прямо за ней.


Неожиданно мне тоже захотелось увидеть море, захотелось больше всего на свете. Я вдруг почувствовал, никогда его не видя, что море — это не просто огромное пространство соленой воды, это свобода, это жизнь, это освобождение от всего, что меня так мучило в жизни, в спортинтернате (прим.: подчинение любым правилам - это всегда преодоление, но что стоит за внезапным желанием вдруг стать босяком, если из тебя готовят избранного спеца, это тот вопрос, в котором стоит покопаться, чтобы остальные прежде задумались, прежде чем пошли по кривой дорожке).


- Едем! - предложил я, загоревшись. - Поехали к морю!


Но ехать к морю было не на что.


- Бегать умеешь? - спросил вдруг тот, что постарше.


- Бегать? - удивился я. - Да я чемпион интерната на двести метров! А что?


И они рассказали мне свой план. У них давно уже все было обдумано, только никто из них не умел быстро бегать.


Вечерами, после начала последнего сеанса, все кинотеатры объезжает инкассатор на велосипеде. Он собирает выручку за день и отвозит в сберкассу. Инкассатор мужик в возрасте, на велосипеде он ездит быстро, особенно когда в горку, сумка с деньгами у него на правом плече качается, как живая, а в ней тысяч десять, не меньше — выручка с семи кинотеатров за два дня. Инкассатор объезжает точки три раза в неделю. Им все было известно.


Они собирались встретить инкассатора вдвоем на подъеме, когда тот с одышкой взбирается вдоль забора парка. Они бегут сверху ему навстречу, насвистывая какую-нибудь популярную песенку, чтобы не вызвать подозрений, а поравнявшись, вырывают сумку и бросают мне через забор. Там я ее хватаю и отрываюсь на моей чемпионской скорости. Завтра встречаемся на этом же месте — и к морю, на прохладу, на свободу, ветер в морду, волна в спину!


Все получилось не совсем так, как было задумано. Они вырвали сумку, перебросили через забор, и я умчал ее со скоростью, которой, может, раньше никогда не развивал. Но эти двое вместо того, чтобы разбежаться в разные стороны, бросились карабкаться в гору, в город, дыхания им не хватило, сзади надрывался пронзительный свисток инкассатора, сверху на них налетела подоспевшая милиция, схватила обоих, как несчастных лопухов, повязала, отвезла в отделение, и уже через час получила все мои приметы - рост, возраст, цвет волос и глаз, название и адрес моего спортинтерната.


В понедельник утром нас выстроили во дворе, и майор милиции дважды прошелся вдоль строя, заглядывая каждому в глаза и спрашивая, где был в воскресенье, чем занимался и с кем встречался. По второму заходу он выдернул из строя меня, хотя я отвечал на любые вопросы спокойно и обдуманно. Мою тумбочку и мою кровать обыскали, однако ничего не нашли. Но в последнюю минуту (прим.: как узнал, что в последнюю минуту) майор заглянул в умывальник. Между стеной и последним шкафчиком, под тумбой, была заткнута инкассаторская сумка — разумеется, пустая (прим.: это явный косяк, не заслуживающий оправдания, потому что за этим стоит лишь желание быть пойманным, чтобы по полной ответить за содеянное).


Целую неделю меня допрашивали с утра до вечера. Сначала в кабинете директора, потом в отделении. Первые дни в присутствии завуча, потом без него. Мне пришлось сознаться, что я нашел сумку под забором и принес в интернат из любопытства. Естественно, никаких денег там не было. Как так - не было?! Не знаю, не было, и все. А разве там должны были быть какие-то деньги?


На очной ставке с парнями я все отрицал, но квасная тетка меня тут же признала и принялась взахлеб расхваливать за смелость.


Постановлением депутатской комиссии меня отправили в детскую воспитательную колонию. Для несовершеннолетних суда тогда не существовало, достаточно было решения местных «народных» депутатов. Мой поступок был совершенно исключительным случаем, чрезвычайным происшествием для нашего спортинтерната. Я не знаю, остался ли директор на своем месте. Обычно их за это снимали. Признаться, чего совсем не жалею.


Деньги я оставил у Вали Новиковой дома на дне книжного шкафа, под журналами «Огонек» и «Работница», которые Валина мама давно уже прочла, но не хотела выбрасывать. Разумеется, я ничего Вале не сказал.


Когда я вернулся к себе через два года, я сразу же отправился к Вале. За это время мы даже не обменялись письмами, хотя я не мог ее забыть. Подходя к Валиному дому, я ее увидел. Она стояла возле входной двери, как мы простаивали с ней когда-то. Она выросла и стала девушкой. И была не одна. Рядом с ней, опершись рукой о стену дома, беззаботно болтал о чем-то веселом, к чему я давно не имел никакого отношения, высокий парнишка, которого я никогда раньше не видел. Прощаясь, они обнялись и поцеловались, как когда-то мы. Я повернулся и ушел, чтобы никогда больше не возвращаться к этому дому. О деньгах я в тот момент не думал. Что деньги? Интересно только, нашли ли они их? Верней, когда нашли, что подумали? И на что потратили? Денег было больше двенадцати тысяч рублей, сумма по тем временам огромная, фантастическая. Достаточно сказать, что двести рублей в месяц считалось очень хорошей зарплатой. Наверное, Валина мать тут же накупила своих любимых французских духов. И они укатили на море на целое лето.


А я впервые увидел море, когда мне исполнилось тридцать.



Так честно обнажить ощущения четырнадцатилетнего пацана дорогого стоит, но если под судьбой понимать лишь всяческое угождение слабому полу, то не исключено, что в твоей жизни будет слишком много страданий. Правда, и так можно вернуться на искомую дорожку, если с улыбкой на лице признаться, что твой шанс был точно один на миллион.



Я стал ходить на танцы.


Внимательно осмотрев площадку, изучив тех, кто стоял в ожидании, я выбирал девушку и приглашал ее на медленный танец. На площадке было тесно, под медленную музыку танцевали близко, почти прижавшись, и эта близость волновала меня и кружила голову. Я еще по-настоящему не знал, как подступиться к девушке, и чаще всего после танцев она прощалась и исчезала. Или я провожал ее до остановки, и мы прощались там. Я боялся показаться грубым, но и любые резкие слова или движения моей партнерши отталкивали меня от нее (прим.: это естественная реакция). И я все еще не мог забыть свою первую любовь…


- Мальчик, - хриплым голосом сказала мне одна, когда я предложил проводить ее до дома, - ты бы выбрал кого помоложе. Меня ребенок дома ждет…(прим.: вот пример достойного ответа)


Я даже не обиделся, но не понял (прим.: чистый секс и разврат - это разные вещи) зачем тогда она сюда приходит.


Летом мы стали ходить в парк на танцы вдвоем с Володей Затулой. Он тоже работал на нашем заводе, и хотя был старше на два года, мы подружились. Со мной на танцплощадке он чувствовал себя увереннее, да и девушки, чаще всего приходившие в парк по двое, знакомились с нами легче и охотней.


В тот вечер Володя познакомился с маленькой блондинкой Люсей. Они долго танцевали на другом конце площадки, а вернулись уже втроем, и Люся представила меня своей подруге.


- Валя Рожкова, - произнесла она, подавая ладошку, и у меня сжалось сердце. Судьба шутила надо мной. Но эта новая Валя, едва мы вышли на площадку, доверчиво положила обе руки мне на плечи и двигалась в танце так послушно, что скоро мне стало казаться, будто мы с ней знакомы целую вечность. У нее были коротко стриженные темно-русые волосы, закрывавшие уши, и маленькие детские руки. Позже я узнал, что ей двадцать три года (прим: в шестнадцать лет семь лет это аномальная разница, и лучше избегать тех, кому нравится выдавать путевки в жизнь). И тогда мне это очень понравилось (прим.: вот так бесы и приходят).


Мы вышли из парка вчетвером.


- Пошли ко мне! - предложил Володя. - Родители уехали, никого дома нет. Можно еще потанцевать.


- Поздно! - ответила Люся. - Надо домой…


- Да вы не бойтесь, мы не такие!.. - уговаривал Володя. - Придем, поставим чай, согреемся.


К вечеру стало, действительно, холодно.


Девушки долго отказывались, пытались нас урезонить, напоминали про соседей, а потом как-то вдруг переглянулись, махнули рукой и согласились. Тем более что жили они недалеко от Володиного дома на Гвардейской улице и могли потом разойтись по домам пешком. Разумеется, мы в два голоса пообещали их проводить.


Володина квартира была, что называется, полная чаша. Три комнаты, холодильник набит продуктами, в буфете вина, водка и знакомый мне только по названию коньяк. Мы поужинали, немного выпили — для меня это было еще внове, и включили проигрыватель. У Володи были все самые последние пластинки. Стали танцевать.


Девушки были сговорчивые, им нравилось, что мы ведем себя с ними не грубо, внимательно слушаем, и вскоре мы танцевали почти без света. Я заметил, что Володя, танцуя с Люсей, старается уйти в коридор, чтобы мы их не видели. Скоро они дотанцевали до дальней комнаты и закрылись в ней.


Я слегка потянул Валю к другой комнате.


- Погоди, не торопись, - сказала она ласково. - Ты же завтра не работаешь?


- Нет, - мотнул я головой.


- Я тебе правда нравлюсь? - спросила Валя неожиданно и посмотрела мне в лицо.


- Еще бы! - искренне ответил я.


Мне показалось, что глаза у нее стали влажными. Я почувствовал, как она сжала мои пальцы (прим.: если сжимают пальцы, то, конечно, сделай свое дело, но столь сексапильных лучше остерегаться).


Мы еще долго танцевали одни, она положила мне голову на плечо, прикрыла глаза, а потом вдруг сама потянула за руку в комнату, и мы закрыли дверь, даже позабыв выключить музыку.


В этой другой Вале доверчивость соединялась с опытом, которого мне не хватало (прим.: это честно, по крайней мере, начнешь понимать причины благожелательности (4:25) старух к еще мальчикам) и наша близость была счастливой, и мне казалось, не только для меня. Я до сих пор не люблю и не понимаю мужчин, грязно говорящих о женщинах (прим.: какая бы мерзотность не появилась в твоей жизни, но грязных слов сказать не можешь). Даже недолгая близость дает нам незабываемую радость. А тот, кто выносит из встречи с женщиной отвращение или презрение, пусть винит себя самого за то, что эту радость упустил, или за то, что на нее не способен (прим.: лучше не родиться, чем искать отвращение, а про вину вообще промолчу). Или же, наконец, за свою неразборчивость.


Время летело стремительно. Мы были счастливы.


В середине ночи в квартиру позвонили. Звонки были грубые, настойчивые, длинные. Мы быстро привели себя в порядок, и я слышал, как Володя пошел открывать. По разговорам в прихожей стало понятно, что это милиция. Я выглянул в окно: ни карнизов, ни балконов, пятый этаж. Уйти невозможно. Я присоединился к Володе. Милицейских было трое.


- Что тут происходит, молодежь? - осклабился первый. - Небольшой бардак с блядями? (прим.: Это кем надо быть, чтобы гнобить, когда всех прет от молодости? Вот так, наверное и становятся мудаками, ни на что не способными). Попрошу документы! И немедленно выключить музыку!


Отвечать на эту грубость было бессмысленно. Пока у нас троих переписывали документы, я услышал едва заметный звук прикрываемой входной двери и обрадовался за Валю, которой, как я понял, удалось выскользнуть наружу.


Однако я рано радовался.


Конечно, музыка ночью не могла понравиться соседям, хотя это было в субботу, накануне выходного. Но я еще многого не знал. Я не знал, что в доме не любят Володиного отца, капитана КГБ Затулу (прим: не любят, не значит не боятся). Что он ведет себя с соседями заносчиво, разговаривает, если случится, свысока. В прошлом году он прирезал к своей квартире кусок лестничной площадки, метра полтора в глубину, чтобы устроить стенной шкаф в прихожей. Правду сказать, кусок этот был для прохода ненужный, но соседи возмутились, была написана коллективная жалоба. На жалобу ответа не последовало, а каждого жалобщика вызвал к себе в кабинет его начальник по работе и объяснил, на кого можно жаловаться, а на кого нельзя (прим.: если верен первый посыл о нелюбви, то последующее возможно, если дом заселен сплошными дворнягами). При первом же случае соседи постарались отыграться.


Не знал об этом и наряд милиции, и сначала нас никто не беспокоил (прим.: При чем тут тогда связка с соседями, если никто не беспокоил). Мы продолжали встречаться с Валей.


Но как только протокол ночного происшествия попал к участковому, который знал в своем квартале каждую собаку, дело приняло другой оборот. В нашей стране между милицией и КГБ существует древняя вражда и соперничество (прим.: Как же мне все-таки не повезло с участковым, такая возможность была без всякого балета насолить главному серому человечку). Зачастую КГБ использует милицию в своих целях, стряпая с ее помощью уголовные дела на инакомыслящих (прим.: до инакомыслящих еще надо дорасти, а сам помалкиваю про те сферы, где не вращался). Милиции это никогда не нравилось. Легко сказать — состряпать уголовное дело! Для этого нужно участие нескольких милицейских чинов, провокация хулиганских действий, составление подложных документов. Кому этим хочется заниматься? А главное, для чего? На офицеров комитета будут сыпаться чины и льготы, а милиция должна делать грязную работу, даже не получая за нее ни малейшей благодарности. Сказывалась обычная нелюбовь к политическому сыску — милиционер, как любой советский гражданин, тоже не был застрахован от КГБ (прим.: меня тоже мало кто любит, не говоря про застрахованность от встречи с мной, но вот столько смелых оказалось в этом деле, наверное, по всему СССР разыскивали).


Старый участковый почуял возможность прищемить хвост гэбэшному офицеру (прим.: то, что участковый может быть псиной, которая может почуять, с этим спорить не буду, но вот как сможет завертеть всю местную вертикаль, чтобы прищемить хвост столь страшному соседу, это тема для размышления). Навели справки обо мне. Сведения были самые интересные: бывший воспитанник спортинтерната КГБ, содержался в детской исправительной колонии за кражу, несовершеннолетний. Участковый быстро узнал, что нас в квартире было четверо. Через пару недель начались допросы, но я, естественно, молчал. О, они умеют допрашивать! Валю вскоре нашли через Люсю. Сопоставив наш возраст, двадцать три — и неполных шестнадцать! Положение хозяина квартиры становилось все более угрожающим. На радость милиции.


Валя на вызовы решила не ходить, но однажды милиционер принес ей утром повестку по адресу подруги, где она временно поселилась и где мы с ней виделись почти каждый день. Милиционер увел ее в отделение как раз после ночи, проведенной со мной. Ей угрожали, напоминали о разнице в возрасте, грязно намекали, что могут отправить к гинекологу на проверку. Валя созналась в нашей близости. И тогда ей предложили на выбор: или ее обвинят в совращении малолетнего, или она подписывает жалобу на то, что была изнасилована. Тогда как раз только что вышел указ о борьбе с изнасилованием, и вся система бросилась искать насильников.


Валя долго сопротивлялась, ей расписывали, что ее ждет за совращение, как ей будет трудно в тюрьме с такой статьей. Угрожали посадить в камеру предварительного заключения в одном коридоре с уголовниками (прим.: однако ж, это какие эмоции гуляли, чтобы так витиевато отомстить ненавистному капитану КГБ, причем руками самого КГБ,)


- А двери в камеру, знаете, могут оказаться незакрытыми, - ухмыльнулся квартальный. И эта угроза была совершенно реальной.


Валя долго держалась, приходила домой заплаканная, но в конце концов не выдержала и подписала то, что ей велели.


Как она убивалась, когда меня арестовали — прямо у ее подруги, в доме нашей любви!... Я не могу ее упрекнуть. В течение трех лет ездила она ко мне на свидания, словно заботливая жена или мать — заглаживала свою вину. Три года писала мне нежные письма, которые становились все более редкими, пока постепенно не прекратились вовсе и она не исчезла из моей жизни навсегда. Ее можно понять: женские годы идут быстрее. Да и чего ей было ждать от меня, который был моложе ее на семь лет и которому оставалось отсиживать еще половину срока?


С Володей, которому тоже еще не было восемнадцати, они проделали то же, что со мной. Только с той разницей, что его маленькая Люся и не пыталась запираться, сразу дала все показания, которых от нее потребовали, и не испытала никаких угрызений совести. Володя пошел по одному делу со мной. За изнасилование в его квартире отца Володи разжаловали и выгнали с работы, хотя он в ту ночь не был дома (прим.: очень справедливо, лечить соседей за попытку пожаловаться на избранных, и в тоже время привлечь к ответственности за действия совершеннолетнего сына, на которого тогда даже повлиять не мог) Такой случай считается грязным бытовым происшествием, и никакое начальство не могло его спасти. А может, не захотело. В своей системе он был всего лишь капитаном — чин достаточно высокий, но не слишком. На его уровне такое происшествие с рук не сошло. Милиция довольно потирала руки (прим: в шестнадцать лет еще нет столько опыта, а поэтому столько вопросов, но здесь нет и тени осуждения (25 минута)).


Так меня сделали насильником (прим: в первый раз, так любят друг друга, и никакой снисходительности от всей правоохранительной системы, такая анормальность не могла остаться без моего внимания, хотя без всякого открытого забрала достаточно подать заявление в ЗАГС).


В 1965 году я получил срок шесть лет и был отправлен в детскую трудовую колонию. Я тогда не мог и предположить, что меня там ждет.


А ждал меня там Бес.



Леониду Федоровичу путем неимоверных усилий удалось справиться со своим Бесом, но так и не погрешил на представителей слабого пола. Это где-то похвально, но сейчас интересно узнать, чтобы посоветовал бы молодым в аналогичной ситуации.


По мне, тема "играй мой гормон" настолько провокационна, ведь в правоохранительную систему идут не только те, кто решает там свои внутренние проблемы, но и те, кто пытается "испытать" там всю красоту первой любви.


По мне, проще вычистить авгиевы конюшни, чем добиться верного соотношения красно-синих, а поэтому молодых бычков, попавшихся на обезболивании развратниц насильственными действиями сексуального характера, должно ждать самое суровое наказание - это возврат к адекватным полюсам восприятия, и этого более чем достаточно, чтобы в дальнейшем не пойти по кривой дорожке.


Скоро узнаем, кого такая перспектива пугает, а сам не исключаю запрета смотреть лишь ролики про проституток, хотя это тоже вариант, позволяющий перестать подлизывать, а когда уже невмоготу, то непроизвольно и подкусывать, чтобы заняться настоящим мужским делом, где твой след - венец всему.


Иначе ни на иоту не приблизишься к женского элементу, и не оценишь их настоящий смак - это рассказывать всем, как с тобой было хорошо. Это настолько их исконное право, что будешь стараться на все 100 %, а иначе думай, как ей красиво уйти от тебя.


Все честно, а сам в противовес тоже поднял тему дома, чтобы по иному увидеть коленкор фразы о ни о чем: "Я считаю, что изменить жизнь к лучшему в стране могут сто человек - неравнодушных, энергичных, профессиональных, и способных созидать. Уверен: в нашей стране таких людей намного больше. Давайте объединяться".


Именно такой мешаниной и хочу показать, насколько все зыбко, но твоя судьба зависит не только от понимания закономерностей женского бытия, ведь в противовес тебе не закрыта способность слышать еще голос и Отца.



ЧУЖОЙ СРЕДИ СВОИХ


Из нас готовили убийц.


Я понял это не сразу, а когда понял, то сначала постарался оправдать моих учителей (прим.: это когда пришло такое осознание, после беспричинного нападения сразу на четверых милиционеров или до этого). Да, моей стране нужны сильные, преданные люди, готовые на все для ее защиты. Подросток тринадцати-четырнадцати лет не может жить в конфликте со своей совестью (прим.: признак чистого подсознания). Он должен точно знать, что хорошо и что плохо (прим.: признак чистого подсознания), даже если усвоенные им понятия добра и зла являются ложными, временными, относительными.


Как-то раз во время показательного боя я уложил Валерку на землю, «обезоружил» его и применил прием, который «сломал» ему руку. Разумеется, эти приемы мы только фиксировали, никогда не доводя до конца.


- Добей его! - приказал мне инструктор.


- Зачем? - спросил я удивленно. - Я его обезоружил и вывел из строя (прим.: если открыто обсуждать беспричинную жестокость, а не только провоцировать ее, то ее будет гораздо легче удержать в себе). Он мне ничем не угрожает. Даже если встанет на ноги.


- Зачем?! Ты меня еще спрашиваешь? А затем, что хотя бы один из твоих врагов уже никогда не сможет тебе ничем угрожать! Что бы ни произошло. Делай, как я!


И он показал мне смертельный захват, которым можно добить уже лежащего на земле противника. Как будто я его не знал! Я, конечно, отказался (прим: пойти против старшего, если это не согласуется с твоими принципами, всегда сильный ход) и впервые получил тройку по самбо вместе с замечанием по дисциплине в дневнике.


Это было несправедливо. Я никак не смог согласиться ни с такой отметкой, ни с таким замечанием.


С тех пор я начал задумываться. Какое-то неясное сомнение появилось в самой глубине моего сознания. Мне стало смутно казаться, что я нахожусь не на той стороне жизни. Никто из друзей вокруг меня ни в чем не сомневался (прим.: несправедливость, задумчивость, сомнения в своей правоте - это все очень хорошо, но плохо, что один такой - избранный). Нас учили, что нужно быть лучшими, и, если твой сосед чего-то добился, ты должен добиться большего. Тогда я не мог бы сформулировать то, что отлилось у меня в слова через пару десятков лет. Теперь я вижу, как это происходит. Государство берет прямо на корню, из самого детства, чистых молодых людей и, пользуясь их доверчивостью к старшим, развивая в них столь свойственный каждому в начале жизни дух соперничества, радость здорового тела, физическую энергию, готовит из них послушных исполнителей своих планов. Прошли годы, прежде чем я понял, что не хочу быть ни слепым исполнителем (прим.: слепых и послушных так много, что лучше иметь дело с профессионалами, а иначе вокруг получается сплошной кисель), ни активным соучастником преступных авантюр власти (прим.: не находясь в точке, где становишься соучастником, лучше помалкивать и искать причину ненависти к тем, благодаря кому и стал таким Большим).


Я стал замечать какое-то странное отношение ко мне со стороны дирекции интерната. Да, разумеется, на моем счету были и драки, и непослушание, но сам я чувствовал (прим.: хотел чувствовать, иначе не замечал странного ощущения к себе) себя таким же, как другие, преданным тому, чему нас учили. Как всегда, это отношение выражалось в мелочах, не всегда заметных со стороны.


Я давно уже был признанным вожаком в моем классе (и не только в моем, но и во всех шестых). Что бы ни затевалось во дворе, на перемене или в классе, всегда все обращались ко мне, выдвигали меня вперед, назначали старшим. Но вот однажды наш класс проголосовал за меня на пионерском собрании и выбрал председателем совета отряда. Даниила Константиновна поддержала мою кандидатуру. Она считала, что я смогу держать в руках эту вольницу, которой было трудно управлять даже ей. А чувство ответственности за других будет полезно и мне самому.


Но директор интерната меня не утвердил.


- Выбирайте кого угодно, только не Билунова, - сказал он Данииле Константиновне.


- Но почему? - удивилась та.


- А потому! поднял палец директор. - Даниила Константиновна! Я могу вам сказать одно слово, но лучше вам его не слышать! Вы меня поняли?


Должен признаться, что Даниила Константиновна не скрыла от меня этого разговора. Мне это было - как сказать? - не то что бы неприятно, но скорей непонятно и отчего-то тревожно (прим.: честно) Я рассказал обо всем Петру Петровичу, естественно, не называя Даниилу Константиновну. Тот посмотрел на меня внимательней, чем обычно.


- Ты действительно не понимаешь, почему? - спросил он.


Я и правда не понимал (прим.: честного тревога выведет на нужный вопрос)


- Ты, я вижу, даже лучше, чем я думал, - сказал он задумчиво. - Прямей и честней, чем многие твои ровесники (прим.: нарываться на комплименты - это прямой способ полетать в фантазиях, но там не слышат все аргументы, а это чревато)


Петр Петрович часто выражался загадочно, словно говорил на другом, не всем понятном, языке.


- Хотя, конечно, своеволен, - добавил он мягко...



...Петр Петрович начал говорить, сначала тихо и медленно, потом все более убежденно и твердо.


- Они сомневаются в тебе, и не напрасно. Если ты по-настоящему заглянешь в себя, ты поймешь, не сможешь не понять, что тоже в них сомневаешься. Дело не в возрасте, не в служебном положении. У тебя другая группа крови. И ты не раз будешь с ними сталкиваться в жизни, они не раз будут отталкиваться от тебя, ты увидишь...



Да, такое даже врагу не пожелаешь, если отца и деда считаешь предателями (20:05), а идеологически так подковали, что готов разобраться с любым, кто что-то скажет этакое против товарища Сталина (19:22).


Боюсь, выкарабкаться их этой ямы очень не просто, и вся надежда лишь на внутренний голос, чтобы в диалектической паре "свой-чужой" сделать правильный выбор, хотя против сладких речей о своей избранности подросток еще и не успел нарастить стержень (5:48).


Но как быть, если впоследствии научился разбираться в человеческой природе, но все равно позволяешь быть в одном ряду деталям, выделенные желтым цветом?


По мне, лучше промолчать, чем понимать с полуслова.



...- Если хочешь, я расскажу тебе мою историю, - предложил он, запивая бутерброд крепким чаем. - Чтоб тебе было понятней.


И я услышал историю жизни Петра Гордиенко, русского, 1907 года рождения, беспартийного, под судом и следствием состоял, на оккупированной территории и в плену находился.


Петр Петрович родился в семье профессора Петербургского университета. Его отец, прогрессивный интеллигент, как многие его коллеги, поддерживал революцию, но не совсем верно выбирал свои симпатии среди победителей, за что был посажен в подвалы ЧК, где и сгинул. Молодой Петр Петрович пошел на завод зарабатывать пролетарское происхождение, кончил рабфак, потом Институт красной профессуры в Москве и стал по примеру отца профессором истории в Ленинградском университете. В начале войны он ушел добровольцем на фронт, выжил в ополчении, где погибли почти все, с кем он начинал воевать, стал разведчиком, много раз ходил в тыл к немцам и, прекрасно владея немецким, трижды возвращался с пленным «языком». Был увешан орденами и медалями, в частности, получил редкую медаль «За отвагу», но однажды попал в плен, через месяц бежал и провел через линию фронта еще пятерых солдат и офицеров, попавших в окружение. По прибытии в свою часть был арестован, разжалован, лишен наград и отправлен в лагерь.


- За что? - не понял я.


- Сталин считал, что его воины должны умирать, но не сдаваться в плен, - серьезно ответил мне Петр Петрович. - Ни при каких обстоятельствах. Даже если ты ранен и взят в плен в бессознательном состоянии, ты все равно виноват.


- Вы были ранены? - спросил я.


- Конечно, - улыбнулся он. - Три раза.


Даже после смерти Сталина (он сказал «тирана») его не сразу реабилитировали. Отношение к попавшим в плен долго оставалось неизменным, и Петр Петрович просидел еще три года. Выпущенный на свободу после XX съезда, он уже не вернулся в Ленинград. Родных у него не было. О нем «позаботился» КГБ и направил его в наш спортинтернат библиотекарем.


- Почему библиотекарем? Вы могли бы преподавать! - сказал я взволнованно. Петр Петрович покачал головой.


- Бывший пленный, бывший заключенный… Лишен доверия.


- Но сейчас же по-другому? Даже культа личности больше нету? - спросил я.


- Я бы сказал по-другому: личности нету. А культ… - как-то грустно улыбнулся Петр Петрович и надолго замолчал. - Тиран и тирания - не совсем одно и то же, - заметил он вдруг.- Наполеон, к примеру… Это был тиран, но тирании во Франции при нем не было. Во всяком случае, не было ничего похожего.


На что похожего, он не уточнил, но я уже начинал понимать его с полуслова.



Тема Отца - сквозная в этой канители, и пытаясь все разложить по полочкам, только так и приблизишься к покою в своей душе, а без Алексея Александровича вряд ли так смог акцентировать свое внимание на деталях, когда не знаешь, врут тебе или говорят правду.


Именно поэтому матёрые разбирают частные случаи, а жующие сопли соплежуи претендуют на вселенский масштаб, правда, ни в жизни, ни в людях при этом нисколько не разбираясь, и если зацепил такой подход, то начни с первого ролика.


Иначе за исполнение непроговариваемых желаний дождешься лишь отвращение от своих же братьев за обвинение в экстремизме по половому признаку.


Все это смешно, если не было так грустно, хотя еще Александр Сергеевич все знал про его величество случай, а без женского экстремизма он таким твердым и не бывает, чтобы взять, да и убежать из блядской квадры.


А если попроще, то многие баловались сигаретами, и поэтому пусть объявятся те, кто взял и в один момент бросил курить. Это тоже не так просто, а сам в стрессовых ситуациях еще три года закуривал, пока все не убило физическое отвращение, и вот уже больше двадцати лет ни одной сигареты.


Другими словами, бывают дела, в которых лучше быть снисходительным к чужим слабостям, и нужно сто раз подумать, прежде чем открыть блядский ящик Пандоры.





К сожалению, нам не дано предугадать (45:13), как слово наше отзовется, и назвав себя партизаном, лишишься право в открытую жалобиться. Но не все так плохо окажется, если Леонид Федорович вдруг был смотрящим в одном дефлорационным треугольнике.


Для меня это тоже был неожиданный поворот (22:45), а поэтому для осознания всего сказанного, современному Монте-Кристо все-таки не помешало бы посмотреть ролики про особенности устройства пидаристического и лесбийского треугольника, чтобы больше никогда в открытую не делиться способностью устроить счастье в тюрьме.



Я впервые вспоминаю себя на тихой зеленой улице на окраине большого города. Мне пятый год. Наша улица называется Пасечной, значит, когда-то здесь была деревня, разводили пчел. Теперь пасек у нас больше нет, но по улице ходят куры, а в некоторых домах держат коров...


...- Пришел ответ на ваш запрос. В списках живых не значится, - услышал я за спиной голос чекиста, которого даже не видел, разглядывая кабинет.


Я не сразу понял, что это относится к моему отцу. Само выражение «в списках живых» мне тогда было непонятно. Мне представились какие-то живые, то есть оживленные, веселые списки, которые куда-то несутся, куда-то скачут. Что такое списки, я тоже не знал. Но тут с матерью случилась истерика. Она заплакала, вцепилась ему в отвороты кителя и начала трясти что было силы.


- Где же он значится?! Где он? Где?! - кричала мама. - Отдайте его!


- Успокойтесь, гражданка! Выпейте воды! - сквозь сжатые губы процедил хозяин кабинета, схватив ее за руки.


Но она не выпускала китель и продолжала рыдать. Чекист сначала пытался вырваться, оторвать от себя ее руки, а потом со всей силой с размаху ударил мать по щеке.


Я бросился защищать ее, но был отброшен ударом сапога к батарее. Удар был такой сильный, что я напоролся левым боком на ржавый, покрытый маслом штырь, который вошел мне прямо в тело.


- Леня! Сыночек! - бросилась ко мне мать. - Ты не ушибся?


Бок моей чистой выходной рубахи был в крови.


- Изверги! Вы чего с детями делаете? Своих что ли нету? - причитала мать.


- Поговори мне тут! - прикрикнул на нее чекист и нажал на кнопку звонка.


В кабинет сразу же вбежал солдат, как будто он стоял и ждал под самой дверью.


- Уведите! - приказал военный.


Нас с мамой вывели на улицу.


Всю дорогу до дому мать несла меня на руках. Бок болел очень сильно. Дома меня раздели, мама промыла рану и смазала йодом. Я кричал и вырывался, но меня крепко держала тетя Надя.


Ночью я спал плохо, у меня поднялась температура. Мать поила меня горячим чаем с малиновым вареньем. К врачам в те годы ходили только в крайнем случае, всем казалось, что и так обойдется (прим.: ранение ржавым штырем и обойдется, однако ж) Мало ли что бывает с мальчишками? Они бегают, падают, набивают шишки, и на них все быстро заживает.


Моя рана заживала плохо и все время гноилась.


- Чем это у нас так пахнет? - спросил однажды дядя Вася. - Что-нибудь испортилось?


Дома у нас всегда было очень чисто, полы вымыты набело, мусор выносили сразу же и выбрасывали.


- Может, где-то крыса сдохла? - предположила тетя Надя. - Под полом.


Очень скоро я обнаружил, что это пахло от меня. У гноя, который сочился из раны, был неприятный, отталкивающий запах.


Потом это заметили и другие. Меня стали сторониться. Дядя Вася отворачивался, проходя мимо меня. Мать одела меня и снова на руках понесла в больницу. Мы прошли вдоль старинных львовских домов, которые мне всегда нравились, но в этот раз я их не видел. Перед глазами все плыло, раздваивалось. Казалось, что улицы тоже с отвращением убегали от меня.


В больнице мне сделали анализ крови, и врач сказал, что уже ничего нельзя поделать, нужно было обратиться в больницу раньше.


- У него сильный жар, рана воспалена. Это заражение крови. В таком состоянии даже нельзя оперировать, - сказал врач.


- А лекарства? - спросила мама.


Врач развел руками.


- Я вам выпишу пенициллин. Но боюсь, что уже поздно. Нужно было действовать хотя бы месяц назад.


Как мы добрались до дома, я не помню. Мне становилось все хуже. Я почти не вставал, хотя по-настоящему спал мало. Это был какой-то полусон, полубред. Я видел деда, который строил мост, а мост все время сносило обвалами. Он начинал строить заново, но вода в реке прибывала, начинала крутить водовороты и уносила обломки моста вниз по течению.


Однажды я проснулся очень рано и ясно почувствовал, что сегодня умру.


В комнате было еще темно. За окном только начинало светать. Холодный октябрьский ветер гонял по улице последние, насквозь проржавевшие листья. Я лежал неподвижно и смотрел в окно. Небо голубело на глазах. Дома из черных становились коричневыми, потом темно-желтыми. Я загадал, что если удержусь и не шевельну ни рукой, ни ногой до первого луча солнца, то значит, умру не сегодня, а завтра или даже послезавтра. Дальше я даже не пытался загадывать. Но чем светлее становилось на улице, тем меньше оставалось надежды на то, что солнце сегодня появится вообще.


Как-то раз, полгода назад, мать заперла меня одного в квартире. Я не собирался никуда выходить, с улицы несло весенним мокрым холодом, мы только что пообедали, печка была горячая, и внутри у нее приятно трещало, на столе стояло блюдо со сладким хворостом, который мама разрешила мне брать - ешь хоть весь! - но как только я понял, что дверь заперта, неудержимое желание выбраться наружу охватило меня. Я стал трясти дверь квартиры, биться в нее головой, колотить ногами, схватил табуретку и бросил ее изо всех сил в замок. Дверь не поддавалась, и никто меня не слышал: соседи были на работе. Тогда я ухитрился открыть окно и как был, без пальто и в тапках, стал вылезать на карниз и спрыгнул бы со второго этажа, если б не вернулась тетя Надя.


- Он у тебя какой-то бешеный! - сказала тетя Надя маме вечером, когда та вернулась.


Больше меня никогда не запирали.


Я представил себе, что солнце тоже сегодня сидит взаперти у себя за тучами, обложившими небо. И тут я впервые подумал, что никогда больше его не увижу.


«Значит, сегодня!» - понял я.


Помню, что эта мысль меня не расстроила. Я почувствовал даже облегчение.


«Мама, конечно, будет плакать, - рассуждал я про себя. - Но тетя Надя скажет, что я отмучился, и она перестанет. Тетя Надя так всегда говорит про умерших. Некоторые мучаются по несколько лет, а когда умирают, всем становится легче».


Я попытался представить, как меня будут хоронить, кто придет и что будут говорить, но тут на тумбочке зазвонил будильник, поставленный для Витьки. Витька даже не пошевелился, а я потянулся к будильнику рукой и едва не закричал от пронзившей все тело острой боли.


«И в последний день не будет покоя!» — с досадой подумал я как настоящий старик.


Боль, однако, неожиданно утихла, отчего я расстроился еще больше. Виновато косясь на спящего дядю Васю, я сунул руку под одеяло. Слева у поясницы майка была мокрая и липкая. Рана гноилась все больше, и отвратительный запах неудержимо растекался по комнате.


Я был сам себе неприятен.


Дядя Вася заворочался и фыркнул, как будто во сне ему в нос попала махорка, но не проснулся. Я сполз с кровати, взял со стула штаны, куртку и ботинки и на цыпочках, чтобы не разбудить маму и остальных, прокрался в коридор.


Половицы в коридоре скрипели. Мне понадобилось несколько минут, чтобы добраться до рукомойника. Там я плеснул себе в лицо холодной водой, налил молока в папину кружку, которую никогда раньше не трогал, взялся ладонью за фигурку отца и медленно, в последний раз напился. Потом оделся и вышел на улицу.


Снаружи на меня набросился ветер. Он принес откуда-то ветку и перекинул ее через забор, на крыльцо. Ветер стучал плохо закрытым окошком в сарае, вертел изо всей силы флюгер, который крутился то вправо, то влево, не успевая показывать направление. Ветер забирался мне под куртку, старался сорвать кепку.


Улица кончилась, я оказался в поле. Поле было скошено, и я изо всех сил, что у меня еще оставались, побежал по стерне. Мне хотелось убежать как можно дальше, насколько хватит сил у больного человека, и где-то тихо, в одиночестве умереть, исчезнуть, перестать существовать, чтобы не было больше этой боли, этого запаха, чтобы не омрачать больше жизнь моим родным.


Я бежал, как мне казалось, быстро, почти ложась телом на ветер. Казалось, что стерня колет даже через подошвы ботинок. Из-за ветра воздух сделался твердым, нечем было дышать. Боль снова проснулась и растеклась по всему телу.


«Когда дойдет до сердца, будет конец», - подумалось мне.


Выбившись из сил, я остановился и упал на землю. Вокруг меня, насколько хватало взгляда, расстилалось совершенно ровное, словно выбритое поле. Ни одной дороги, ни даже тропинки нигде не было видно. Я закрыл лицо руками и заплакал.


Внезапно я открыл глаза и увидел прямо перед собой маленькие ноги в очень красивых сапогах. Почему-то я сразу подумал «сафьяновые», хотя не знал тогда даже этого слова. Я приподнялся. Передо мной стоял крохотный человек с деревянным мечом на поясе. И снова я отчего-то понял, что это меч, хотя никогда никаких мечей не видел, зато хорошо знал уже и саблю, и шпагу, и даже палаш.


- Ты куда бежишь, мальчик? - спросил он меня.


- Не знаю… - прошептал я.


Человечек внимательно посмотрел мне в глаза.


- А я знаю… Вернись назад, домой. Все будет в порядке. Ты поправишься. Запомни: у тебя все будет хорошо. Ты меня понял?


Я кивнул головой. Я видел его так же хорошо, так же четко, как сейчас, когда пишу эти строки, вижу моего сына, играющего на диване. Это был не сон, не призрак. Человечек переступал с ноги на ногу, к одному сапогу прилипла травинка, ветер раскачивал меч у него на боку. У человечка были такие добрые и умные глаза, что я, не раздумывая, послушался его, повернулся и, не оглядываясь, пошел назад.


Дома все еще спали и даже не заметили моего побега. Я разделся, лег под одеяло, крепко заснул и проспал до вечера.


А вечером приехала бабушка, которая ездила в деревню к знахаркам за лекарственными травами для меня. Она приготовила отвар и сделала мне компресс. Было очень больно, но наутро рану прорвало, и мне стало легче.


Целую неделю бабушка делала мне компрессы. Вместе с гноем из раны выпали два куска сгнившего ребра. Потом все затянулось, образовался шрам. Я выжил.


Когда бабушка привела меня к врачам, они не поверили. Но анализ крови подтвердил мое выздоровление. О гангрене больше не могло быть и речи.


О моей странной встрече я рассказал тогда только матери. Я хотел ее спросить, что же это было? Но, не знаю почему, не спросил, словно что-то мне помешало. Мать мне поверила, но все-таки отвела к психиатру и рассказала ему о случившемся. Психиатр не нашел у меня никаких отклонений.


Самое удивительное, что я тогда был совершенно неверующим и, как большинство моих сверстников, никогда не задумывался о Боге, о чудесном или сверхъестественном.


Это было мне Знамением, которое я несу с собой всю жизнь, как и рваный шрам на боку под ребрами, на вершок от сердца.



Про себя всегда сложно что-то утверждать, но мне всегда хотелось разобраться в сути явлении, и без отличной памяти вряд ли получиться провести связь от чувственных образов к логическим выводам. К сожалению, не могу похвастаться способностью так помнить свои мысли в пятилетнем возрасте, а поэтому ничего не остается как рассказать про своего семилетнего сына.


Наверное, лучшее враг хорошему, и в декабре 2017 г. снова приехав в тот же отель, услышал продолжение истории про крабов. Это надо было видеть улыбку нашего гида, который рассказывал про каких-то загадочных русских, из-за которых большая часть крабов передохла полгода назад, и восстановить их популяцию так и не удалось.


Действительно, все так и было, тем более, как назло, даже мне не удалось поймать ни одного краба, они куда-то все подевались.


По мне, здесь что-то было не так, и не улавливая до конца сути происходящего, все равно начал разговор со своим сыном: "Когда ловишь краба, и поднимаешь его над водной гладью, ты становишься для него чуть ли не Богом. До тебя он даже и не догадывался, что есть и другая жизнь. Вроде бы ты уже перестал открывать лапки крабам, но все равно роешь ямки в песке, чтобы не сбежали. Тебе, видите, интересно узнать, кто кого покусает. Так что подумай, может крабы и убежали от этакого Бога, как ты, а чтобы все яснее стало тебе, то для начала найди хотя бы одного своего «подданного».


Не знаю, насколько дошел мой посыл до сына, но Мальдивы, это то место, где каждому найдется свое место для уединения, но не тут-то было, а жена с ужасом воскликнула: "Что опять еще случилось?"


Пришлось рассказать не столько про кощунство, сколько про отсутствие реакции надлежащего лица. Этот тот случай, когда обязан незамедлительно сверкнуть всем своим остроумием, чтобы хитромудросделанные не только догадывались про свое место.


Иначе в столь страшном месте захочется приоткрыть бездну. Но в этот момент на мой стул непосредственно прыгнул сынок, и посмотрев на видео из моего компьютера, невзначай сказал: "Вот бы с ним встретиться." Мне не надо объяснять, как он сейчас мыслит, но все равно задал ему провокационный вопрос: "А зачем тебе это надо?"


Однако вместо ответа получил кулаком в живот. Наказывать его за естественность такой реакции не хотел, но и похвалы тоже не заслуживал, а поэтому вопросительно посмотрел на него. Надо видеть это, но его ответ вызвал лишь непроизвольную улыбку, отчего и сделал наш инцидент уже исчерпанным. После чего слез с меня и отправился восвояси.


Не буду скрывать, но немного успокоился, хотя без сатисфакции ничто не забывается, но вскоре узнал о предотвращенном теракте. Мне не раз приходилось слышать новости о том, что еще не произошло, но если догадываться, кто основной интриган в этаких провокациях, то почему-то накатывало отвращение.


Однако в этот раз внутренний голос сказал, что с него пока хватит, а его шевелюру не так просто уложить на ветру, а если прочувствовали лихой развод, то для начала попытайтесь задать себе вопрос про диалектический переход этакого бахвальства в искреннее сотрудничество.


По мне, это не так просто, как и найти мужественного актера, способного ответить мальчику, оставшемуся без присмотра.


Быть может, прежде и подумал бы, чем выдавать именно такой контекст, но в настоящее время не только пальмовое масло делает черное дело. Конечно, пока маленьким мальчикам никто еще не запрещает проявлять непосредственность, но тревожат открытые насмешки (2:15) над способностью геройского внука учить жизни деда.


Конечно, большинству по нраву лишь две позиции, и поэтому лишь отпорол бы своего сына, если по телевидению потешались над прической семидесятилетнего политика под названием: "Взрыв на макаронной фабрике".


Так дела не делаются, и если не вникать в сущность героизма, то потеряется в столь незамысловатых позициях и сам народ, и очень рад, что его сверлящие глаза постоянно следят за мной, когда снова хочу узнать, настолько в этом раз меня нет.





Где я, а где военная форма, но одним субботним утром зимой 2016 г., когда все еще спали, за утренним кофе все-таки прочитал заметку про этого летчика. Это был даже не прилив энергии, если допивал кофе стоя, но даже случайных ассоциаций не допущу, и зная, как себя ощущает трусливая дворняга, то став Героем России, нет ничего более постыдного, чем признаться потом, что тут ты ни при чем.


Такие аспекты чуять надо, иначе не найти более подходящей фигуры для остракизма, а за грозным видом денщика увидят лишь женский строй психики, хотя формально виноват не будешь.


Но вроде бы все изначальные посылы в витиеватой, точнее, в человеческой форме и выдал, чем надеюсь закрыть оставшиеся бреши в школьном обучении, хотя где-то и сожалею, что воочию убедился в откровенном мазохизме большинства, и ничего не остается, как пописать, чтобы остальные постарались не описаться.


Так гораздо проще расставаться с денежными знаками, тем более до мира идей еще надо дорасти, чтобы там по полной кайфануть.





P.S. Мне не надо объяснять, как муторно сейчас живется прапору Сашку, и нет большего наказания, чем ожидание наказания, но шанс на то он и шанс, что дается каждому...



© Все права защищены
E-mail: gema-net@gema-net.ru